- ОТЗЫВЫ

- ИНТЕРВЬЮ

 Памяти Владимира САМОЙЛОВА

 

     

 

Главная  /  Интервью с Олегом Гущиным  /  23.08.07, kino-teatr.ru  

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

   

 

 

 

 

23 августа 2007, сайт кино-театр.ру
 

Олег Гущин: это трудно - оставаться самим собой

Это интервью оказалось одним из самых непростых в истории нашего сайта. Ждали его очень долго, а дорога была нелегкой, она петляла и запутывалась. И все упиралось во время. Его катастрофически не было. Заслуженный артист России Олег Иванович Гущин востребован и в театре, и в кино, невероятно трудолюбив и почти всегда недоступен. И вдруг - о радость! - два часа свободного времени. Но и тогда мы не подозревали, что ждет нас нечто совершенно особого жанра и уж совсем не интервью в привычном понимании этого слова. Это оказался театр одного актера. Мы были вознаграждены за долготерпение! Это было не интервью, не беседа, это был моноспектакль. Как все-таки жаль, что наблюдать эту блистательную импровизацию могли только двое - я и наш фотограф.

Путь в «артисты»

Почему «пошел в артисты»? Я даже не знаю, как это у меня произошло…

Я вырос в большой латышской семье. Отец – русский, мать – латышка. У моей латышской бабушки было 10 детей, я вырос в окружении дядюшек, тетушек, двоюродных братьев и сестер. Актеров в нашей семье не было. Я даже и не знаю, когда и почему во мне возникла эта тяга к актерству. Но я точно помню, когда во мне возник этот спортивный азарт - «я буду артистом» - в армии, на гауптвахте. Мне оставалось служить всего неделю, я был уже «матерый дед». А по натуре я был не то, чтобы хулиганистый, а такой… нетерпеливый. Вот и попал на пять суток одиночной камеры, хорошо ещё, что не в карцер. И вот сижу я в одиночке, ни с кем не общаюсь, только газеты читать дают. А мне через неделю домой. И что я буду делать на «гражданке» - непонятно.

Как-то дали мне «Комсомольскую правду» (прим.-аудио) в которой на последней странице, там, где всякие кроссворды, было опубликовано, что Олег Иванович Янковский получил премию Ленинского комсомола ( прим. – 1977 год). А рядом с этим сообщением - статья о том, как в артисты-то попасть. Обязательно надо иметь какие-то вокальные данные, плясать надо хорошо, ещё что-то… Но самое главное, что меня потрясло - конкурс! От двухсот до двухсот пятидесяти человек на место. И я подумал – «Двести человек на место? Это кто же туда попадает-то? Какие люди необыкновенные туда попасть могут?»

Вот тут и появился у меня азарт… Но ни плясать, ни петь я не умел. Мне ещё в школе учительница пения сказала: «Гущин, ты только не пой. Я тебе и так четверку поставлю». Так у меня и получилось с аттестатом: все тройки, а по пению и физкультуре – четверки.

И с такими «показателями» я поехал поступать в ГИТИС! В приемной комиссии на мой аттестат глянули и так, пренебрежительно-снисходительно: «Молодой человек, Вы хотя бы понимаете, КУДА пришли поступать с такими-то оценками? У нас с золотой медалью люди поступить не могут». Но документы всё-таки приняли, и я, как все абитуриенты, стал ходить по отборочным турам, по всем театральным институтам. Пришел в Щукинское училище, на первый тур. Называют мою фамилию, захожу в аудиторию, а там студенты сидят, первокурсники, педагог молодой… И вот он так устало-устало говорит мне: – «Ну что будете читать?»

Я отвечаю громко, отчетливо: – «Лермонтов! «Мцыри»!».

- «Ну, давайте…»

Я в полный голос начинаю читать: – «Старик, я слышал много раз…»

- «Дальше встаньте, пожалуйста…»

Я не понял: - «Что?»

- «Дальше встаньте, пожалуйста…»

Ну, отошел я так метров на пять и снова бодро, громко: – «Старик, я слышал много раз…»

- «Ещё дальше встаньте, пожалуйста…»

- «Ещё дальше?»

- «Да, ещё дальше…В угол встаньте, во-о-н туда, в угол…»

Ну, я отошел в этот угол и громогласно объявил: «Лермонтов! «Мцыри»!

- «Вот так нормально. Ну, давайте…»

- «Старик, я слышал много раз...»

- «Спасибо. Следующий!»

Меня в первый год не приняли никуда, я уехал в Ригу и там год работал. Но осталась во мне эта злость, азарт – доказать не кому-то, а самому себе, что всё равно смогу поступить в театральное училище и «на артиста выучиться».

На следующий год опять поехал поступать. Всё повторялось – один институт, второй, третий… Не принимали меня… Но всё-таки, хотя и с большим трудом, я прошел в ГИТИСе на третий тур. Мне строго было сказано – «Надо подготовить новую программу, Вас будет смотреть кафедра, народные артисты…» А я же ничего тогда не понимал – кафедра, народные артисты… Я и в театре до этого не был никогда! Кстати, впервые я в театр попал, когда мне был уже 21 год, «Утиную охоту» смотрел. Знаний о театре – никаких. Со мной даже вот такая история приключилась: знаете, среди абитуриентов театральных вузов всегда есть люди, которые поступают-поступают, но никак поступить не могут. Зато знают – ВСЁ! Что надо читать, кто как принимает, на что обращает внимание… Вот у одного такого я спросил:- «А кто курс набирает?»

- «Кнебель» (прим. – Мария Осиповна Кнебель)- «А он строгий?»

И вот с таким знанием театра я пришел на третий тур в ГИТИС (смеется). Приготовил отрывок из «Ромео и Джульетты» - монолог Меркуцио. И специально для такого события сшил себе рубашку с воланами, широкую, «средневековую»…

Представьте себе: зал, сцена, зрители, в первом ряду «кафедра», народные артисты. И выхожу я на сцену в этой самой рубашке… с воланами.. Слышу – не смешок даже, а такое… «подрагивание» в первом ряду. Ну, стал я читать монолог Меркуцио, серьезный такой монолог о королеве сновидений, драматический… И со сцены видел, как эти народные артисты просто на столы падали от смеха. Но монолог я дочитал!

Уж и не знаю, какие «высшие силы» вмешались, но мне сказали: - «Знаете, вопрос о вас будем решать». У меня появилась надежда – а вдруг всё-таки примут? Но меня вызвали и педагог по речи ( я потом учился у неё) сказала: «Мы не можем Вас принять, у Вас такой акцент латышский!». Я стал обещать, что буду стараться, что отдам все силы…

Не знаю, что произошло, но в итоге меня зачислили на этот курс. Зачислили последним! Вот так и началась моя студенческая жизнь.

Учился я у Иосифа Михайловича Туманова, замечательного педагога. К сожалению, он скончался летом 1981 года. После его смерти на курс были приглашены Эфрос и Юрский. Анатолий Васильевич Эфрос взял с курса всего восемь человек, и меня в том числе. Он с нами делал дипломный спектакль. После окончания института год я проработал в Рижском ТЮЗе, а потом переехал в Свердловск.

Цепь случайностей и совпадений

Мой приход в труппу Театра им. Гоголя - это цепь случайностей и совпадений, порою просто мистических.

Я работал в Свердловском ТЮЗе, там у нас сложилась хорошая команда. Были замечательные режиссеры, которые ставили интересные спектакли, вот Дмитрий Астрахан, например. Он потом стал большим кинорежиссером. Была замечательная компания, мы дружили – Слава Бутусов, Алексей Балабанов, Александр Титель (прим. - главный режиссер оперной труппы Музыкального театра им. К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко). В Свердловске в те времена царила какая-то особенная атмосфера, аура… Был легендарный рок-клуб, который объединял не только музыкантов. Элемент борьбы ощущался. Мы живем не зря – так мне казалось, да и не только мне. Но постепенно атмосфера менялась, появилось много новых возможностей и в течение полутора-двух лет все «разлетелись», уехали из города.

Мне уже было тесно в Свердловском ТЮЗе, я «бился головой в потолок», я там сделал практически все.

И вот тут так совпало: мне предложили сниматься в фильме (прим. - «Без правосудия») на киностудии им. Горького, я уехал на съемки.

В Москве случайно, на каком-то спектакле, встретился с Романом Виктюком, который меня знал ещё по студенческим временам – он смотрел наши учебные постановки. Он и предложил мне поработать у него в театре. Я к этому времени уже как-то «зацепился» в столице, снимался в кино – тогда ещё что-то снимали. Увы, в Театре Виктюка как-то не сложилось. Я думаю, что администрации театра я, как актер, просто был не нужен. А Роман Григорьевич… У него были какие-то свои творческие планы, он не вникал в организационные проблемы. Тем не менее, он повлиял, конечно, на мое решение остаться в Москве.

Я ведь из Свердловска-то когда уезжал, мне 33 года было. Мне тогда многие говорили: «Ну, куда ты едешь, ведь не молодой уже! Ты едешь в «никуда», у тебя там ничего нет!». И я понимал это, понимал, что шансов у меня практически нет. Кто меня возьмет в мои-то 33 года в московский театр? Но я отрезал всё, что было и уехал. В «никуда» уехал.

И также в «никуда» я ушел и от Виктюка…

У меня не было квартиры, не было работы. При этом, как ни странно, у меня был азарт, подъем какой-то. Хотя период был жуткий, что и говорить. Жилья у меня не было, но были знакомые, были какие-то деньги, поэтому я как-то перебивался. А потом случилась «павловская денежная реформа», все мои накопления испарились, и я остался вообще ни с чем. Что делать? Выбор у меня был небогатый… Возвращаться в Свердловск? Но представил себе все эти вопросы - «Ну, что вернулся?»…

Ходил я по городу Москве – одинокий, несчастный, бесхозный.. И кто-то мне сунул книжку – «Это я, Эдичка». Прочитал я эту книжку, и так меня это зацепило. Надо же, как человек про одиночество понимает! Можно как угодно относиться к Эдуарду Лимонову, к его политическим взглядам, но эта книга – одна из лучших книг об одиночестве и любви.

Прочитал я эту книгу и ходил такой … вдохновленный. А буквально через несколько дней один из моих приятелей, с которым мы вместе учились, сказал – « С тобой хочет встретиться главный режиссер Театра им. Гоголя, Сергей Яшин. Сходи – эта встреча ни к чему не обязывает, а тебе всё равно терять нечего». Я и пошел. Захожу к нему в кабинет и он мне сразу, без всяких разговоров – «Хотите завтра начнем репетировать?»

Я готов был сразу же сказать «да», но для проформы спросил – а что? И в ответ – «Это я, Эдичка»…

Театр им. Гоголя

В начале 90-х годов Театр Гоголя переживал не самые лучшие времена, репертуар был самый замшелый, положение - удручающим. Кстати, эта прежняя репутация незаслуженно преследует театр до сих пор. Для меня же приход в этот театр - был самый лучший выход из того тупика, в котором я тогда оказался. Мне друзья говорили – « Ну, пойдешь ты в Ленком, или Маяковку… Но ты же не будешь делать там, то, что сможешь получить в Театре Гоголя». Так и получилось. Я сразу же получил главную роль, и вот с тех пор сыграл полтора десятка главных ролей.

Первая моя работа в Театре Гоголя - пьеса Владимира Максимова «Там вдали за бугром», а персонаж – Варфоломей Ананасов, прообразом которого и был Эдуард Лимонов. В пьесе много цитат и целых фрагментов из его романа «Это я, Эдичка», а в этом романе, как вы знаете, наговорено много всего…

Начали репетировать, но тут начались сложности – мы не хотели выбрасывать ненормативную лексику. Нам казалось, что это художественно оправдано. Ведь писал он об одиночестве, о том состоянии, о котором нельзя сказать – «мне плохо» или «мне хуже всех». Ну, нельзя так сказать об одиночестве! Вот и получается, что наиболее адекватная словесная форма для выражения этого состояния, извините, - нецензурная. На мой взгляд, если ненормативная лексика нужна в данном конкретном тексте, если это не самоцель, то это нормально, это нужно сохранить.

Спектакль «Там вдали за бугром» вызвал резонанс в театральных кругах. Не могу сказать, что зритель стал «ломиться», но мы почувствовали некий перелом, потому что такого в Москве ещё никто не делал. Это уже потом начался процесс – ненормативная лексика, жаргон.. А в начале 90-х ещё побаивались. И вот этот спектакль стал «первой каплей».

Потом Сергей Яшин поставил спектакль «Костюм для летнего отеля» по малоизвестной пьесе замечательного драматурга Тенесси Уильямса (прим. - трагическая поэма о выдающемся американском писателе Скотт Фицджеральде и его жене Зельде, живущих в вихре великого века джаза). И вот этот спектакль прогремел. Был полный зал, в наш театр ходила вся Москва. Как-то всё сошлось – режиссерская работа, его взгляд, моё состояние. А как замечательно играла Светлана Брагарник!

Потом мы поставили «Бесприданницу», спектакль пользовался успехом, критики неплохо о нем отзывались. Играл я Карандышева. Понимаете, в чем проблема этой роли: ведь изначально все знают, что вот этот - невзрачненький, в очёчках, с пистолетиком в руках, а этот – представительный, вальяжный.. И ясно же сразу, кого любить-то будут! Все будут любить Паратова, и Лариса тоже будет любить Паратова...

Но ведь у Островского нигде не написано, что Карандышев – какой-то убогий.

Написано: Юлий Капитоныч Карандышев, молодой человек, небогатый чиновник. И когда на сцену выходит «нормальный» Карандышев, то получается совсем другое – два нормальных мужика борются за женщину. Появляется интрига!

Трагедия-то Карандышева не в том, что он «некрасивый», а в том, что его не любят. Когда человек влюблен, он слаб. Он же и говорит про Паратова: «Сердца нет, оттого он так и смел». А у него сердце есть, поэтому он уязвим, поэтому он мечется от этой любви, которая его – его!- убивает. И в финале, когда он стреляет в Ларису, он не убивает её, он спасает её!

Вот Карандышева часто играют в очках. У нас он тоже в очках, но очки – это символ, символ того, что он слепнет от любви. Он обезумел от любви, он – деградирует от этой любви. И слепнет… Карандышев ведь не убивает Ларису, он спасает её, потому что понимает, что она всё равно погибнет, ей – конец… Он не кричит, он говорит тихо-тихо, без надрыва – «так не доставайся же ты никому…»

Потом был спектакль «Долгий день уходит в ночь» пьесе Юджина О'Нила, американского классика, в нем заняты всего четыре актера: моего отца играл великий русский артист, один из «последних могикан» - Владимир Яковлевич Самойлов. Маму мою играла Светлана Брагарник, младшего брата, Эдмунда, - Андрей Болсунов. А я играл Джейми.

Пьеса сложная…но не «чернушная», нет. Скорее, меланхолически-безысходная. Мать – наркоманка, отец, бывший актер, - алкоголик, старший сын Джейми - тоже алкоголик, к тому же «не вылезает из публичного дома». И младший брат, молодой писатель, который болен чахоткой ( прим.: прообраз- Юджин О'Нила). Я видел эту пьесу в Стокгольме, с Биби Андерсен (Bibi Andersen)… Тогда я эту пьесу ещё плохо знал, хотя она мощно идет по мировым репертуарам.

Первые года два я довольно мучительно ходил на этот спектакль, а потом вдруг что-то «перевернулось» в душе, и я с таким удовольствием стал играть! Это был один из любимых моих спектаклей. Он был построен так, что в первой части мы видим в семье Тайронов любовь и идиллию. Никто не срывается, все чувствуют взаимную симпатию, дорожат друг другом. Джейми борется за свою маму, за сохранение семьи, за любовь этого дома, за младшего брата… А затем, во втором акте происходит срыв и все рушится, как карточный домик.

Мы с этим спектаклем трижды ездили в Америку, в Сан-Франциско были, в Бостоне… на фестивале играли, перед эмигрантами. Американцы вообще русский театр принимают хорошо. А этот спектакль – особенно. Они привыкли, что эту пьесу Юджина О'Нила играют в «чернушных», убогих декорациях, а у нас на сцене – богатый дом, красивые костюмы; всё-таки, старый Тайрон был когда-то актером, успел что-то заработать за свою жизнь. Для американской публики непривычным было такое сценографическое решение.

Очень понравился им Владимир Самойлов, великий русский актер. Если бы он жил в Америке – он бы миллионером был, его бы на руках носили. На гастролях в Америке Владимир Яковлевич вообще-то плохо понимал, что вокруг происходит, он по-английски только два слова знал – «Гутен морген» (смеется). Он, кстати, всегда на гастролях просил, чтобы наши номера были рядом. Знал, что я буду рядом, что не брошу, не подведу.. Очень легкий в общении человек, с удивительным чувством юмора. Он частенько подшучивал -- « Ну, что за фамилия - «Самойлов»? Вот «Гу-у-ущ-щ-щин»…» А когда стояли на поклоне, он, наклоняясь, говорил негромко – «Браво, Гущ-щ-щин..». Ему из зала кричали – «Браво, спасибо!», а он, также в поклоне, бурчал – «Да на здоровье…»

Владимир Яковлевич в Америке такие перлы выдавал, это просто невозможно было! Помню, нас в Сан-Франциско пригласили на берег океана – там были построены легкие декорации, студенты играли «Ромео и Джульетту». Какие-то колонны, а ещё дальше какие-то коровы паслись – уж не знаю, случайно это было, или специально этих коров пригоняли… Спектакль начинался часов в 6-7 вечера, когда ещё солнце было, а ко второму акту уже становилось прохладно. И зрителям выдавали такие толстые пледы, чтобы они могли укрыться… Вот так, полулежа в шезлонгах, укрывшись этими пледами, зрители и смотрели этот спектакль. Ну, ясно, что половина из них просто засыпали.

И только в первом ряду Самойлов ( а я немного выше сидел, и не столько на спектакль смотрел, сколько на него), в одной майке, в такой тряпошной кепке… только Самойлов все три с половиной часа смотрел этот спектакль. Смотрел внимательно, не отрываясь.

А когда спектакль закончился, я спросил – «Ну что, спектакль понравился?»

Он посмотрел на меня мудрыми глазами и сказал – «Нет повести печальнее на свете…»

«Театральный роман»

Ну, как можно рассказать о «Театральном романе»? Я могу только высказать какой-то свой взгляд на эту историю, свое понимание – вот и все.

Как-то Виталий Яковлевич Вульф привел к нам на спектакль даму из Японии, она у себя на родине какой-то очень крупный театровед. Для них Станиславский, Немирович-Данченко – это же какие-то божества, «иконы» театра. Она посмотрела наш спектакль, а потом сказала Вульфу – «Я ничего не поняла. Он что, был – такой? Станиславский – был ТАКОЙ?»

Меня часто спрашивали – «Что Вы имели в виду, когда именно так сделали роль Станиславского?» Да ничего я не имел в виду… Во-первых, я Станиславского не знал, и что и как он там репетировал – я тоже не знаю. Но у Булгакова роль Ивана Васильевича написана именно так, а уж его-то сложные отношения со Станиславским, с театром – ни для кого не секрет.

Во-вторых, Иван Васильевич – это собирательный, обобщенный образ тех режиссеров, которых я видел, с которыми работал. Ведь я же не знаю, какой он был – Станиславский-то. Да и не один он там такой, Иван Васильевич.. Там все такие..

Помимо текстов Булгакова, Костя Богомолов взял ещё стенограммы репетиций Станиславского. Стенограммы настоящих репетиций Станиславского и Немировича-Данченко! Большинство монологов из второго акта – это тексты репетиционных стенограмм. Вот фраза – «Волосы рвать будете у моего гроба» - это же он говорит, это всё взято из его стенограмм. Последний монолог, когда Иван Васильевич рассказывает про Чайку, про Чехова, про Вишневый сад - это тоже текст из репетиционных стенограмм

А вот фраза - «Я один режиссер!», которая идет рефреном по всему спектаклю, родилась совершенно случайно. Я неправильно во время репетиции прочитал текст: «Я.. (дальше - запятая) Один режиссер…» Понимаете? Я пропустил запятую в тексте! А Костя сказал – «О, вот это оставьте!». Так это у нас и закрепилось…

Понимаете, в этом спектакле много всяких небольших придумок, получилось что-то вроде коллективного творчества. Придумывали, импровизировали все: и режиссер, и я, и другие актеры…

Вот, помните, в спектакле есть сцена: идет репетиция, юноша пытается объясниться в любви девушке, молодые «актеры» волнуются, а Иван Васильевич и Людмила Селивестровна наблюдают за ними сверху (свысока!) из зрительного зала. И как-то во время одной из репетиций я попросил стакан с чаем – «Давайте попробуем так». И случайно на прогоне звякнул ложечкой о стакан, а актеры среагировали! Получилось удачно, вот и оставили. Этот жест очень работает на образ.

У нас собралась такая команда, что если заменить кого-нибудь – совсем другой спектакль будет. Я давно уже такого не видел: артисты стоят за кулисами ( образно, конечно – кулис там нет) и смотрят, как работает другой. И я стою, смотрю.. Потому что интересно, потому что каждый раз спектакль играется немного по-новому. Вот это подкупает. Ты понимаешь – что-то связывает этих людей. Мы ведь работали без всякой натуги, легко. Кстати, не так долго мы репетировали – месяца два-три.. Собирались на пару часов – ну, давайте что-нибудь придумаем. Режиссер предложил историю, подхватили… У кого-то одна идея родилась, у кого-то другая, подхватили. На репетициях же не всегда соглашаешься с режиссером, конфликты бывают, а вот с Костей Богомоловым ни разу непонимания не возникло, недоверия. Легко работалось.

Критики пишут, что спектакль может перейти в анекдотичность. Вобщем-то, они правы. Приятно, что зрители смеются, но переходить в анекдотичность нельзя… Накомиковать-то можно, но важно сохранить дистанцию, отстраненность и стиль спектакля.

О кино.

Моя первая серьезная работа в кино - в кинофильме «Людоед», пригласил меня Геннадий Земель. Потом я снимался у него ещё раз, в картине «Изобретатель фараона», но этот фильм куда-то пропал…

Гена Земель – «ребенок Карлага», он родился там. Эта тема больная для него… Земель сам написал сценарий к этому фильму, он многое хотел рассказать о тех кровавых временах, и вот для такого «шока» ему нужен был радикальный натурализм.

Съемки как раз во время августовского путча были. Перепугались, конечно, пленки в землю зарывали, кто-то уехал, кто-то призывал «автоматы раздать». Но я мало что помню, эта тема как-то «мимо прошла». Во-первых, первая серьёзная роль в кино, а во-вторых, съемки были очень тяжелые. Снимали в Казахстане, в городе Балхаше. Гена давал мне в день одну банку консервов – кильку в томате балхашского рыбзавода, он таким образом доводил меня до состояния изнеможения. Ему нужна была это «изнеможденность», чтобы подчеркнуть драматичность ситуации – вот мальчик приходит на зону, он не знает, что там у него отец… Ему приходится разбирать дело о побеге, о людоедстве, он сталкивается с чудовищной жестокостью и несправедливостью. И в конце-концов он становится таким же, как и все.

Эти съемки меня сильно вымотали, и эмоционально, и физически. Я понимал, на что иду, но чтобы так…Условия были ужасающие. Жили мы в двухэтажной гостинице, в номере – тумбочка, кровать железная и раковина с умывальником. Пол под ногами «шевелился» от тараканов! Снимали фильм на настоящей зоне, никаких декораций там не выстраивалось, всё по-настоящему было: настоящие бараки, настоящие танки. И крушили эти бараки тоже по-настоящему. И тема картины непростая, и съемки были трудные…

Вот в «Джокере», например, мне было интереснее сниматься. Я мог себе позволить разнообразить роль, показать невероятное противоречие жизни своего персонажа. Сценарий простой, но, как рассказывал Константин Шамин ( прим. – режиссер фильма), это невыдуманная история. Человек попадает в сложные житейские ситуации, он сталкивается с непониманием близких людей, с предательством… И минуты слабости у моего героя есть, и сомнения. Это не статичный, «плоский» образ «супергероя», он – разный, а это интересно и для артиста, и для зрителей.

Конечно, актера всегда привлекает богатый драматургический материал, но сейчас стали снимать простенькие такие мелодрамы, без лишних затей. У меня была главная роль в картине «Четвертая группа» молодого режиссера Александра Копейкина. Может быть, можно было как-то разнообразнее сыграть, но, во всяком случае, я старался честно сделать эту роль. В мелодрамах же начнешь по-настоящему работать – будет ещё хуже. И режиссер просил – «Не надо «играть». Да я и сам понимал, что это не «фестивальное кино»… Но зрителям интересны какие-то человеческие отношения, какие-то ситуации житейские, в которые они сами попадали не раз. В таких картинах всегда важно чувство меры и немного иронии, чтобы не скатиться к слащавой сентиментальности. Мне кажется, Александру Копейкину удалось удержаться «на грани» и не впасть в эту душещипательную слезливость.

А сейчас я снимаюсь в сериале у Сергея Быстрицкого, играю отрицательного героя. Так уж получилось, что прицепилось ко мне это клише – бандит, убийца. Я бы с удовольствием сыграл роль «положительного героя», хотя любой актер подтвердит, что играть отрицательный персонаж намного интереснее – эти персонажи колоритнее, в них есть простор для актерской фантазии.

Мне интересно было бы ещё поработать с кем-нибудь из молодых режиссеров. Ведь молодежь совсем другая, они не такие, какими мы были в их годы, они другие, у них мозги по-другому устроены! Молодежь на мир смотрит совсем иначе, у них и отношения-то другие. Вот мне и интересно - что у них внутри-то творится, какие чувства они выражают, что их волнует.. Может быть, человек что-то по-другому повернет – «Оп-па, а я про это совсем не так понимал». Моё поколение, старшее поколение - тут загадки-то для меня нет..

У меня же пробы в кино никогда не получаются. Наступает момент ( я до сих пор не могу от него отделаться!), наступает момент, подсознательный – «понравиться». Когда снимаешься уже – то всё нормально, ты занят делом. А вот пробы, показы… Но ничего не поделаешь, это часть работы.

О себе.

Как отношусь к Internet? Да никак. Я не попал в эту историю нового поколения. Ну, иногда могу узнать что-то, информацию какую-либо найти. А вот форумы, переписка – я к этому равнодушен. Вот сделали мой сайт, за что я очень благодарен. Я понимаю, зрителям интересно что-то узнать, спросить. Стараюсь выбрать время, как-то ответить. Тем, кто задает вопросы, мои ответы, наверное, кажутся суховатыми, но я же не знаю этих людей, не знаю, что это за личности… Я пытаюсь всё-таки как-то на дистанции держаться.

Я вообще человек неконтактный, одиночка. Знаете, у Феликса Зальтена хорошо написано: «Одинокий путник идет дальше других».

У меня много друзей, но все они к нашему актерскому цеху отношения не имеют. Студийность театральная… в этом, конечно, что-то есть, но это не для меня. Нет у меня восторга от театра, нет всепоглощающей вовлеченности в этот процесс. Вот Светлана Брагарник, я вижу - она без театра не может, для неё театр – это жизнь. Завидую я ей. Я так не могу, нет. Она молодец. Ради театра она готова жертвовать всем. Конечно, я понимаю, что отдавая всё, человек, наверняка, жертвует многим. Да не «наверняка», а – точно… С ней легко работать, она моя постоянная партнерша на сцене. Кем она только не была – и женой моей была, и тещей, и теткой… Сколько спектаклей с ней переиграно!

Я желаю всем…

Я желаю всем – оставайтесь самими собой (прим. - аудио). Это самое главное. Это так тяжело в наше время, особенно в зависимых профессиях, да и не только в них. Это трудно - оставаться самим собой, ты многое теряешь, но в итоге…

Рассказывают, что Тарковский как-то встретил своего однокурсника и спросил, что тот снимает. Однокурсник стал рассказывать, что снимает фильм «на заказ», который ему совершенно неинтересен. Но зато потом… Потом сделает «настоящее» кино. И услышал в ответ: - «А ты что думаешь, оттуда возвращаются?»

Всем нам приходится идти на компромиссы, но каждый человек сам себе судья и сам для себя определяет эту грань, за которой - «невозвращение»…

Записала Людмила Куликова
Июль 2007 года.



источник: Кино-Театр.РУ 

Копирование материалов сайта позволяется только со ссылкой на него или на первоисточник.  

Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус! администрация сайта проживает по адресу:  

Выражаю глубокую признательность  организациям: http://www.gogoltheatre.ru/, http://www.prazdniki.ru/ (и особенно Алексею М.), http://www.kinoexpert.ru, http://www.kinox.ru/, http://www.ruskino.ru/ и http://www.kino-teatr.ru/ за помощь в популяризации сайта. Отдельное спасибо латвийской газете "ВЕСТИ" и главному редактору этой газеты - В. Шулакову за содействие и помощь. Сердечная благодарность зав. лит. частью Театра им.Гоголя Богдановой И.Ю. за предоставленные материалы, админ. сайта театра им.Гоголя Д. Деменкову и драматургу Фёдору Ландрину за всестороннюю помощь и поддержку. И низкий поклон всем тем, кому не была безразлична судьба сайта с момента его рождения. 
   С уважением, администратор сайта, Dr.Sc.ing Леонора Кузнецова.
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS