- ОТЗЫВЫ

- ИНТЕРВЬЮ

 Памяти Владимира САМОЙЛОВА

 

     

 

Главная  /  ПРЕССА  /  Пресса о ТЕАТРЕ  /  о спектакле "ИВАНОВ"  /  Татьяна Шах-Азизова  

 

 

 

 

 

 

 

 

Е. Леонов

 

 

 

 

 

 

 

 И. Смоктуновский

 

 

 

 

 

 

 

 

Б.Бабочкин

 

 

 

 

 

 

 

 

 

  • И. Бушмелев и Е. Устюжанина 
 
  № 5 (421), февраль 1998 года, «Экран и сцена» 

  

 Зачем он приходит?

 

Минувшей осенью в Москве было немало театральных юбилеев. Их отмечали празднично и торжественно, и в этом бурном потоке как-то исчез, утонул юбилей более скромный - не театра, не режиссера, но пьесы. То ли забыли о нем, то ли дата была нетипичная: 110 лет - ни то ни се; уже не 100, еще не 125, не 150.

То был юбилей чеховского "Иванова". Мимоходом о нем вспомнили чеховеды. В Мелихове, где празднуют юбилей каждой чеховской пьесы, отметили и этот (о чем "ЭС" уже писала). И все. Правда, театры, российские и зарубежные, вдруг потянулись к ранней чеховской драме Москвичи видели английский спектакль, два своих, скоро увидят чешский. Премьеры эти, однако, вовсе не связаны с юбилейной кампанией -ее попросту не было, а театры, видимо, и не помышляли о памятной дате, но ставили "Иванова из внутренних побуждений, почему-то совпавших во времени.

Совпадения вряд ли случайны и снова выдвигают "Иванова" как проблему - проблему театральную, проблему общественного сознания, каковой он изначально и был.

Чеховский странный герой посещает нас редко и всегда по какому-то важному поводу "Иванов" - не та пьеса, которую можно поставить к дате, к актерскому бе­нефису, по прихоти завлита или режиссера без властного запроса времени. То есть, поставить-то можно, но толка не будет - проскользнет в сознании, быстро забудется. В ином же случае - останется в памяти как заноза.

Чехов привел на сцену Иванова в запальчивом стремлении покон­чить с нытьем и хандрой - с тем, что ему самому было чуждо, а по молодости, наверно, и нестерпи­мо, но что всегда прорастает в безвременье. Иванов - дитя без­временья, где тоска пустила глу­бокие корни, и разом их было не вырубить - время должно было измениться.

Сначала, однако, менялся сам автор, переделывая свою пьесу, уходя от безжалостного и насме­шливого радикализма. Из коме­дии с летальным исходом, где герой умирал от обиды. Чехов сделал драму с иным финалом и иным героем. Из растерявшегося слабовольного малого, который брал у друга взаймы, чтобы от­дать долг его же жене, а потом после несильного сопротивления шел-таки под венец, получился человек суровый и гордый. Он не мог взять таких денег, не мог же­ниться, губя чужую жизнь - пред­почел оборвать свою. Ему были подарены монологи яростной си­лы, где он, никого, кроме себя, не виня, словно добивался у судьбы ответа' что с ним'' - Но безответ­но.

Ответов было слишком много, чтобы главным мог стать один. Публика и критика прямо взорва­лись нетерпимостью - так же, впрочем, как и пресловутая "сре­да" в пьесе. У каждого был свой ответ, своя версия ивановской си­туации и его самого. В широком диапазоне от героя до подлеца, от психопата до предателя идеа­лов. Автору тоже досталось. А он словно дразнил всех, не ставя то­чек над "i”. выдвигая как мани­фест программную свою объек­тивность ни ангелов, ни злодеев. никого не обвинил, никого не оправдал.

Потом, когда Чехов захочет быть понятым, он в знаменитом письме А.Суворину в первый и по­следний раз в жизни позволит себе подробно истолковать пьесу. Но по-своему, не облегчив нашей участи: предложив весьма широ­кий спектр причин и не назвав главной – время. Мы. догадавшись об этой главной причине, то­же трактовали ее по-своему, намертво прикрепив Иванова к эпохе безвременья, как автора его - к эпохе мирного времени Целый век, полный невиданных катаклизмов, мы провели с Чеховым.; все повторяли привычно: автор мирного времени... Век понадобился, чтобы разувериться в этом. И с "Ивановым" тоже: не сразу стало понятно, что дело не только во времени, но в отношении к нему человека. В той ситуации, когда человек в воздухе своего времени жить не может. Это модель в общем виде: дальше идут варианты.

"Иванов" не всегда был ко времени. Что-то не получилось в Художественном театре 1900-х годов. В первые советские десятилетия пьеса просто не шла - в ней не было социального оптимизма не было определенности для того, чтобы занести героя по разряду своих или чужих. Время "Иванова пришло (парадокс?) в пору оттепели. В споре с ортодоксом В.Ермиловым, для которого "Иванов был за пределами большой чеховской драматургии Л.Малюгин полемически объявил: "Чехов начинается с "Иванова" - и театр вскоре подтвердил это. Новый чеховский театр начинался у нас с "Иванова" со спектакля М.Кнебель в середине 50-х, затем - Б.Бабочки­на в 60-м году Герои их были рез­ко несходны; по сути, сменяли один другого, пройдя общий путь театра от возвышенного идеализ­ма к жесткой трезвости диагноза. Но оба - Иванов и Б.Смирнова, и Бабочкина - были героями време­ни. Нерв оттепели с ее новым, бесстрашным взглядом на мир и на себя в этом мире, с возрожде­нием русского гамлетизма, бился в каждом из них. Иванов с этим тогда пришел в театр.

Потом он почти пропал на до­вольно долгий период, появляясь в нечастых и не ставших события­ми спектаклях, чтобы штурмом ворваться в театр середины 70-х -уже в свое законное время, в но­вом безвременье, которое мы на­зывали застоем. Снова людям, подобным Иванову, вдруг стало нечем и незачем жить. Таков был печальный и благородный герой У.Пуцитиса в рижском спектакпе А.Шапиро - латвийский Гамлет И герой Е.Леонова в эахаровском спектакле Ленкома - не Гамлет вовсе; простодушный, земной, по-толстовски совестливый сверх меры. И одинокий мыслитель И.Смоктуновского в ефремовском спектакле МХАТа - огромная, за­гадочная фигура И все они вмес­те давали портрет времени не лучшей его поры, с отсутствием "общей идеи", как болезнь, пора­жавшим столь разных людей.

И снова пауза, и снова возврат, неожиданный, странный - отнюдь не в безвременье и даже не пред­вещая его. Уже в 90-е годы, время не рефлексии, не апатии - напро­тив, лихорадочного, сумбурного действия, страдающее не дефи­цитом энергии, но избытком ее Первые из новых Ивановых яви­лись в Москве в театрах - соседях на нынешней Тверской улице - Театре имени Станиславского и Московском ТЮЗе. М.Филиппов в спектакле В.Фейгина. затем С. Шакуров у Г. Яновской ("Иванов и другие") представили сгусток природной силы, здорового начала, крепких телом и духом муж­чин, которые вдруг лишились вся­ких опор и ориентиров. Энергия кипит в них впустую, разъедая их изнутри, переплавляясь в самоед­ство, в неуправляемые реакции, в ненамеренную жестокость, что часто бывает с людьми, теряющими себя.

После небольшой паузы в несколько лет англичане с театром "Алмейда" предложили москви­чам свой вариант рядового, но истинного интеллигента, смятого на­пором жизнеспособной и агрессивной среды. Пришло ее время она правит бал, пополняя запасы своей витальной силы за счет таких, как Иванов, высасывая их энергию, как вампир. Среда - таки заела его, как он ни отрицал это. Вполне своевременный и возможный у нас вариант, пока, однако нашим театром не подтвержденный. Среда почему-то мало волнует его, как и чеховского героя.

Осенью 97-го года на московских сценах явились подряд два новых спектакля; "Иванов" у Н. Губенко в "Содружестве актеров Таганки" - и у С. Яшина в театре имени Гоголя. Раньше спектаклей удивили откровения режиссеров появлявшиеся в печати одно за другим - и содержанием своим, которого от этих людей не ждали и близостью исходных мотивов. Оба ничего не говорили «вообще» - о мироздании, о мировой скорби. Не было и привычной дистанции, когда об Иванове говорят отстраненно. Не делая его своим вторым "Я", каждый из режиссеров увидел в его истории нечто конкретное, сегодняшнее, свое.

"Мы попали в полосу разрушений", - сетовал Яшин, охваченный чувством тщеты и обреченности: после своей десятилетней театральной страды, когда он попросту таскал "воду ситом". "Человек с разрушенной душой идет к трагическому финалу, - итожил ивановскую историю Губенко - Иванов разуверился. Исход известен - самоубийство…". И видел парал­лель этому в современности, вокруг себя, и в своем опыте, своих настроениях также: "Бесспорно, я близок к состоянию Иванова".

Странно слышать это от деятельного, честолюбивого и, как теперь говорит, результативного Губенко, знающего вкус сраже­ния, азарт борьбы. Или от Яшина с его веселой душой и страстной влюбленностью в театр, в сцену, в саму стихию игры, которая многое лечит. Но это все - исповедь, кре­до, слова. Что же на сцене?

Для каждого из режиссеров -это первая постановка Чехова. В "Содружестве" уже шла "Чайка", но в постановке С.Соловьева, в решении полемическом - вне кон­цепции, вне тенденции. В театре такая цель утопична. Концепция здесь образуется стихийно, сама собой, из соотношения разных сил - людей и мира, людей между со­бой. Роскошный цветущий мир, безмятежная красота природы этой "Чайки" никак не сочетались с человеческой суетой, мелочностью амбиций, стертыми личностя­ми героев. Невольно получался контраст, обозначенный Тузенбахом в финале 'Трех сестер": "Ка­кие красивые деревья и, в сущно­сти, какая должна быть около них красивая жизнь!". Иначе говоря, природа, как укор некрасивой че­ловеческой жизни. Но вряд ли это было предусмотрено замыслом. Что до ансамбля, то он не сложил­ся, и, как всегда в таких случаях, перетягивал на себя спектакль тот. кто сильнее. Им стал Н. Губенко - Тригорин. властный и сильный настолько, что это не вязалось с безволием его героя, в котором тот горестно сознается.

"Иванов в "Содружестве". не­сравнимо более скромный в решениях, все же напоминает "Чайку". Пышная зелень, устилающая сцену (художник - В Арефьев), цве­тет сама по себе, никак не соотно­сясь с героем - ни в созвучии, ни по контрасту. Опять все здесь раздельно, "враздробь”: люди и мир, и герои, не составившие ан­самбле Диалоги идут порой остро и нервно, но словно бусины в ра­зорванном ожерелье: отыграно - и дальше.

Нет того, что рождается в тайных глубинах спектакля, заполня­ет его подтекст, переливается в атмосферу. Атмосферы, кажется, вовсе нет - спектакль четок и сух. Что касается подтекста, то о нем помнят, заботятся, чтобы и мы не забыли, поэтому каждый важный момент - поворот ли сюжета или душевные движения героев - со­провождается музыкой. Классической, мощной и экспрессивной. Музыка руководит нами, подсказывает, как должно что-либо по­нимать и воспринимать, работает за актеров.

Вместе с тем спектакль не рас­сыпается, не вязнет, но движется энергично. Он плотно сбит, дина­мичен, жестко устремлен к цели -концепция и тенденция, отвергну­тые Соловьевым, здесь стали ос.....

текст утерян, - прим. редактора сайта

 ...нов, такой, каким и должен быть у этого режиссера. Губенко в своих интервью, говорил об Иванове много того, что полагается говорить о нем как о литературном герое. О том, что он - "человек вины", "просвещенный интеллигент, воспитанный в традициях спра­ведливости, сострадательности, доброжелательности к миру". Все это, если в здешнем Иванове и есть, то где-то на периферии об­раза. И.Бушмелев представил че­ловека деятельного, земного, ре­алистичного, чем-то вышибленно­го из колеи. Депрессии не видно в нем, энергии же не занимать - он напряжен, собран, как пружина, поминутно готовая распрямиться. Но у него что-то не сложилось, со­рвалось, дало сбой. Он перестал понимать ситуацию и себя, пере­стал быть хозяином своей судьбы. Его даже уговорили и женили в финале, взяв это из первой, автором отмененной, редакции пьесы. Решение неправомерно, но в дан­ном случае понятно. Иванов раз­мяк, растерялся, позволил собой управлять - и, не желая, как вид­но, этого впредь, кончает все рез­ко и разом. Это не самосуд, но бегство, и не из-за чувства вины - им здешний Иванов не перегружен. А выстрел его - жест волево­го человека, разрубающего неподатливый узел.

Артист работает точно, не сбав­ляя ни темпа, ни температуры своих энергетических выбросов Но почему-то личного отношения не вызывает, душа его - потемки, и что творится в ней, угадать не дано, несмотря на его откровения и на подсказки музыки. Роль, словно исполнена, но не прожита, а Иванов, написанный объективно, как видно, не тот субъект, ко­торого можно также - со стороны, объективно – сыграть. Что-то не заложено (или не выращено) в спектакле, и это мешает нам и ак­терам пробиться к чеховским лю­дям с разных сторон. Потому, скажем, Н. Красильникову Анна Петровна дальше ломкого и нерв­ного рисунка своей роли не идет, хотя обещает большее. И потому же вновь переигрывает тот, кому удается победить зрителей и взять в плен. Таковы исполнители роли Лебедева в обоих составах, В.Пильников и В.Борцов. Сердеч­ность, здравый смысл и непод­дельная человечность - то, чего недостает здесь другим, что дела­ет старого пьяницу близким, за­ставляет верить ему, а мораль его (смещая смысл спектакля) прини­мать как итог: " …успокой свой ум! Гляди на вещи просто, как все глядят! На этом свете все просто. Потолок белый, сапоги черные, сахар сладкий (...). Ведь это так просто!". И в самом деле, что он мечется попусту, этот беспокой­ный Иванов?

Его однофамилец в театре име­ни Гоголя совсем иной, словно из другой пьесы. Впрочем, здесь все другое - такое, каким на этой сце­не и могло быть. Яшин, беря новых для себя автора и героя, тему и стиль, ничем своим не поступил­ся, себя не ломал. От него - зна­комая, избыточно щедрая теат....

текст утерян, - прим. редактора сайта

важнее места и времени. Кажется, если бы не грубые сапоги Ива­нова, не вспомнить бы о его зем­ных делах. Как не вспомнить о том, что нарядная дама, явившая­ся в дом Иванова со свитой, в му­зыкально-вокальной компании, - сваха Авдотья Назаровна, про­званная недругом "севрюгой" (Т.Чернышева). Игры и дивертисмента много: они порой украшают спектакль и оживляют действие -но порой и отвлекают от сути.

От сценографии Е.Качелаевой - простор и красота сцены, с зеле­ным ковром травы, размытым пейзажем вдали, с игрой света и тени. С туманом, который стелет­ся по сцене, рассеиваясь посте­пенно. С манящим огоньком лам­пы внутри дома. С плетеным зана­весом, отделившим задний план сцены - то ли это шаль Сарры, то ли некая сеть, в которой запутал­ся герой.

Все здесь таинственно и поэтично, как и в саду у Лебедевых, где разноцветные фонарики в по­лутьме создают ощущение празд­ника и тревоги. Пожалуй, слиш­ком красиво для этого дома, и слишком нарядны здешние дамы, а танцы их напоминают столич­ный бал. Впечатления скуки, ко­торая томит гостей, не возникает. Но его как будто и не хотят; оно неважно для режиссера. Важнее что-то другое, на что работает вся...

текст утерян, - прим. редактора сайта

....жизни, театральность. Теат­ральность, идущая не столько от формы, от стиля, сколько от неис­требимого яшинского романтизма, что пробивается так упрямо и по­стоянно, более всего - в чувстви­тельности, которая столь многое определяет и объясняет в нем. И выбор пьес, и предпочтения - по­тому, вероятно, Яшину из всех великих американцев так близок Т. Уильямс, а из литературных героев - Вертер в разных его вопло­щениях (мотив из "Вертера" Массне в "Иванове" - напоминание о себе). Потому он не стесняется мелодрамы и ценит экспрессию, жертвуя ей порой вкусом и мерой - но потому же ему и прощаются эти сбои: спектакли его апеллиру­ют к чувственной сфере и дейст­вуют на нее.

В отличие от спектакля "Содру­жества", обращенного к логике и рассудку здесь нас хотят взять в плен целиком, не столько убеж­дая, сколько заражая волнением от этой красоты, этих драматических судеб от "пяти пудов любви", которые и в этой пьесе нашел те­атр. От этих людей, наконец, ко­торые, кажется, все (или почти все) близки театру. И искренни, что обостряет ситуацию фаталь­ного взаимонепонимания между ними.

В каждого персонажа здесь вглядываются с доверием. В старого "графа, за непрестанным брюзжанием, почти цинизмом которого В.Самойлов дает почувст­вовать благородство породы и подлинный драматизм. В фанати­ка виста Косых (Л. Вологдин), у ко­торого в фарсовой форме проби­вается настоящая тоска одиноче­ства. В "железного доктора" Льво­ва (А Болсунов), которому право на искренность в полной мере да­но. Он здесь застенчив и юн, и растерян от того, что нахлынуло на него, и разочарование во вче­рашнем кумире, каким, наверное, был Иванов; и тайная, до потери рассудка (и первая, быть может) любовь к прекрасной Сарре. Ког­да молодое существо, чистое в основе своей, одержимо такой энергией заблуждения, не знаешь, ко­го и винить то ли стиль мышления с его узостью и догматизмом, то ли вообще склад жизни, когда лю­ди порядочные не в силах понять друг друга.

В спектакле Яшина возникает мотив поколения, важный для Че­хова рубежа 1880-90-х годов, когда он в частых приступах самокритики говорил от лица поколе­ния: "Мы". "Мы" - без "определенных целей", без жизненной перспективы, когда один гонит тоску прожектерством, другой топит в вине, третий теряет волю и вкус к жизни. Все это - варианты Ивано­ва и близких ему людей, в число которых театром допущен и Боркин (И.Волков), шебутной, но не­глупый и преданный Иванову парень; и Лебедев (А.Алексеев], ко­торому до распада личности еще далеко. Он не пропил еще критич­ности, трезвости взгляда: по уму и образованию он Иванову ровня, более того - он ему почти ровес­ник, что разом объясняет стран­ную на первый взгляд их дружбу, и "ты" между ними, и близость в прошлом: "Студенты мы с тобою, либералы... Общность интере­сов... В Московском университете оба учились…"

Иванов в этом спектакле не так одинок, как обычно. Как было не­давно у англичан, а прежде - у Смоктуновского, где Иванов носил одиночество в себе самом. В театре имени Гоголя Иванову по­везло больше - он людям открыт, расположен к ним и доверчив, и беда его - в другом.

О. Гущин и М. Леонова

Иванов, сыгранный здесь О. Гущиным - лирический герой Яши­на, романтик и идеалист, попрос­ту - неприкаянная душа. Вряд пи он из породы лишних людей, и в предшественниках у него Чацкий, как показалось С. Рассадину. Социальный ценз не тот. Этот Ива­нов - поместный, отнюдь не столичный. В речи его слышится го­ворок, манеры вовсе не "ком иль фо", и косоворотка ему больше к лицу, чем фрак. Из образов - спут­ников (Иванов всегда является не один) ему ближе не Гамлет, а вампиловский Зилов, которого, кстати, Гущин в свое время играл, и внутренне чувствует их родство.

Этот Иванов импульсивен, го­ряч, живет порывом и сердцем, к практической деятельности вряд пи пригоден и обречен на жизненный крах. При этом он полон жизни, согласно пожеланию автора бывает "то мягким, то бешеным" То азартным и заводным, каким видимо, был не так уж давно — то впавшим в яростное отчаяние, ка­ким заполнены его монологи. В ярость бессилия оттого, что ниче­го не может поделать ни с собой, ни с другими, ни с жизнью.

Ужас бессилия - чувство, с которым Иванов появляется в спек­такле, и повод его конкретен, и режиссером не скрыт: известие о болезни жены, полученное сей­час, этим утром, от Львова. Мы ви­дим героя в прологе спящим - на земле, навзничь, тяжелым, как забытье, сном. Затем он вскинет­ся, встрепенется и начнет кружить возле дома, вглядываясь ту­да, где горит лампа, где звучит музыка - где Сарра. Так начина­ется и затем сквозь спектакль пройдет до конца чуть ли не глав­ный его мотив: Иванов и Сарра. Двое, неотделимые друг от друга, несмотря на конец любви, ссору и смерть.

Эту неразделимость, заложенную, видимо, Чеховым в пьесе, чувствовали в прежних спектак­лях, где возникали незабываемые дуэты. Бабочкин и К.Роек.. Леонов и И.Чурикова, Пуцитис и Д.Купле, Шакуров и В Верберг. Теперь - Гу­щин и С. Брагарник, играющая и безмерность любви, и зрелую,
мощную женственность, жестоко подточенную болезнью. Поэзии
увядания нет в ней - напротив, кипит иссякающая уже сила жизни, что прорывается то в отчаян­ном танце, который они отплясы­вают с Ивановым посреди тягост­ного своего первого объяснения, то в жуткой сцене объяснения второго. последнего, когда страсть захлестывает, несет обо­их, диалог превращается в дуэль, любовь - в ненависть, близость - во вражду.

При этом она мудрее Иванова. сильнее, душевно шире его. Ее по­теря невосполнима и резвая...

текст утерян, - прим. редактора сайта

...цевавшая свою роль, не сможет ее заменить. И все прояснится и завершится в финале.

Финал здесь сложный - и игровой, и символичный. Иванов, на­пугавший публику револьвером, пытается ее успокоить и разыг­рать - револьвер прячет с улыб­кой, пританцовывает, изображает веселье. Но тихо явившийся из-за кулис, никому, кроме него, неви­димый призрак Сарры уводит его с собой. Уходят неторопливо, об­нявшись, неразделимые после жизни.

Таковы нынешние Ивановы, столь непохожие, живущие в раз­ных мирах, рожденные разными режиссерами от какого-то общего недовольства - собой ли, временем ли, судьбой. Из широкого спе­ктра ивановских бед, предложен­ных некогда Чеховым, выбраны не утомление и тоска, не чувство одиночества и вины, но иное - надрыв, от ивановского "надо­рвался". О чем говорит, что пред­вещает этот знак беды и тревоги? Иванов ведь зря не приходит, да­же в свой юбилейный год.

 Р.S. В тени новых прочтений Иванова" затерялся еще один юбилей. 19 ноября 1887 года в московском театре Корша состоялась не только премьера этой че­ховской пьесы. Состоялся сценический дебют автора, что при ны­нешнем его положении на миро­вой сцене немаловажно. Но - про­шло как-то мимо сознания, точно в чеховской же записной книжке «Праздновали юбилей скромного человека». Придрались к случаю, чтобы себя показать, похвалить друг друга. И только к концу обе­да хватились, юбиляр не был при­глашен забыли".

 
Татьяна ШАХ-АЗИЗОВА

Копирование материалов сайта позволяется только со ссылкой на него или на первоисточник.  

Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус! администрация сайта проживает по адресу:  

Выражаю глубокую признательность  организациям: http://www.gogoltheatre.ru/, http://www.prazdniki.ru/ (и особенно Алексею М.), http://www.kinoexpert.ru, http://www.kinox.ru/, http://www.ruskino.ru/ и http://www.kino-teatr.ru/ за помощь в популяризации сайта. Отдельное спасибо латвийской газете "ВЕСТИ" и главному редактору этой газеты - В. Шулакову за содействие и помощь. Сердечная благодарность зав. лит. частью Театра им.Гоголя Богдановой И.Ю. за предоставленные материалы, админ. сайта театра им.Гоголя Д. Деменкову и драматургу Фёдору Ландрину за всестороннюю помощь и поддержку. И низкий поклон всем тем, кому не была безразлична судьба сайта с момента его рождения. 
   С уважением, администратор сайта, Dr.Sc.ing Леонора Кузнецова.
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS